<< Главная страница

Илья Сельвинский. Улялаевщина



Б.Я. Сельвинской

ГЛАВА I

Телеграмма пришла в 2:10 ночи.
Ковровый тигр мирно зверел,
Когда турецких туфель подагрический почерк
Исчеркал его пустыню от стола до дверей.

В окно был виден горячий цех
Где обнажалось белое пламя...
Комната стала кидаться на всех
Бешеными вещами-

И матовый фонарь, оправленный в кость,
Подъятый статуей настольного негра,
Гранеными ледышками стучался от энергий
В крышку чемодана из крокодильих кож,

Куда швыряло акции, керенки, валюты,
Белье, томик Блока, стэк с монограммой,
Шифрованное слово страшной телеграммы
Таинственное - "революция".

Суеверно сунут копеечный Спас.
Двор под черепом автомобиля ожил.
Судорожно свел никелированную пасть
Крокодил из чемодановой кожи -

Пока на подоконнике двуносый бульдог,
Копируя карикатурный обрюзг миллионера,
Стерег рассвет зеленовато-серый
И вздрогнул, заслыша гудок...

В окно неслась огневая метель:
В горячем цеху зарождалось солнце,
Как будто молотом и бессонницей
Там ковали мятеж!

Забойщики, вагранщики, сверловщики, чеканщики
Строгальщики, клепальщики, бойцы и маляры,
Выблескивая в лоске литье ребер и чекан щеки
Лихорадили от революционных малярий.

Хотя бы секунду, секунду хотя бы
Открыть клапана застоявшихся бурь...
А в это время Петербург
Вдребезги рухнул в Октябрь.

Директор узнал об этом раньше рабочих.
В. Н. Сугробов, горный король,
Оставил в кабинете обручи для бочек
И недокусанный сэндвич с икрой.

Да несколько депеш: капитану Канари,
Своей супруге Тате и некой мадам -
И вот крокодиловой кожи чемодан
Умчался, уменьшаясь в рубиновый фонарик...

А здесь, на костях, по болотной чаще,
Где только порханье нетопырей,
В грохоте колес, нажимая все чаще,
Головокружительно мчался и мчался
Завода ночной экспресс.

Но в день, когда черным углем на тракт,
Окровавленный знаменами, высыпал завод-
Казачья сотня, кривясь от зевот,
Тащилась атакой на вялых ветрах.

Казаку скука: рабочий, скубент...
Другой раз ни разу не дашь палаша:
Пару-другую конем положа,
Всего-то и бою, что гикнешь: "Бей!!"

Но тут уж ворочался с Мазура и Стохода
В шинели, закрахмаленной в крови,
В волдырях, обмотанных верстами походов,
Обрыганный вшами фронтовик.

И не успев ладно умучить, как люди,
За войну перелапанных дома баб,
С обрезом винтовки, от желчи лютый,
Красногвардейщиной пер в хлеба.

Как бочка, где бродит хмель и вода,
Пучась от газов, взрывает обруч -
Россия во чреве растила удар,
Разнесший ее христомордый образ.

И дедкой за репку по пене по той
Пошла катиться на ширмах "Петрушка":

Паук-протопоп, крича про потоп,
Да туз-буржуй на пушке,

Помещик Врангель с дяблями,
Ножки-фри, икотица...
Эй, яблочко,
Куды ж ты котисся?!

А пена капустой айда гуляет!
Это не люди, не стар и млад:
Это прет единица с нулями,
Это ожила сама земля.

Сама земля - погорелица,
Отряхаясь корнями рук;
Это мох бородой по коре лица,
Эго рыжих листьев под шапкой шум,

Это сап со свистом корчит гримасы,
Тиф кишками по швам в треск...
Выше громов вырастают массы -
Масссы через три "эС".

Если бы дым их избяных труб
За день сконцентрировать и просеять сажей-
Черный крест жирнотою в сажень
Лег бы по экватору и полюсам на круг.

Если бы из организма партизанских войск
Выпарить соль и разложить по улице:
С точностью до одной n-ной 7/10 унции
Пришлось бы каждому буржуа на хвост.

И та-та-таканье пулемета-та-та-та
И гранат лирический взвой-
Все воспевает исторический смотр
Массы, прущей в набатный звон.

Это был-труба, барабан!
Их последний - да. Раба!
И реши - жих-жах!
тельный бой - нив и шахт!

С Интер - пулеметы - нацио
Дзум пыйхь - оналом
Воспрянет - трубы - род - барабаны:
Людской! Гром. Бой.

Но покуда защищалась буржуятина клятая,
И завод дыбился рывком,
С морей налетел товарищ Гай, агитатор,
И с ним походный ревком.

Товарищ Гай: небольшой тик справа, .
Точно под скулой кишели муравьи,
Но торчали в глазницах черных, как рвы,
Круглые очки в железной оправе.

Товарищ Гай просмотрел свой актив:
Лошадиных, Четыха, Кулагин.
Хотя состав не так чтоб ахти,
Но авось да потянут тягу.

Итак, смета: Лошадиных в Чеку,
Четыхе завод (он парень с угрозой),
Кулагин пойдет в Губпродком и Угрозыск,
А Гай за всех на-чеку.

Ударник и стихийник, хам и герой,
В прорыве притушенной личности
Сашка Лошадиных без околичностей
Крой!

Сашка Лошадиных - матрос с броненосца:
Сиски в сетке, маузер, клеш.
Прет энергию псковская оспа-
Даешь!

Сугробовский молотобай Четыха Артемий.
Сурьезный. Ясного ума.
Мокрым утиральником обматывая темя,
В затмении чувствий был от бумаг.

Не раз, моргая, прижимал он шляпу:
"Д'товарищ Гай, смилуйся - по башке гул,
Неграмотный я, еле кляксы ляпаю,
А тут - доклады, счета - не могу..."

Зато вот уж Кулагин - мужичонка вострой.
Этот самостийничает - к преду ни ногой.
Губпродком обособил, ровно каменный остров,
Открыл междуведомственнейший огонь.

Но пузыря очками окна косые,
Сталью пера истекал неврастеник,
И от мыслей кружились плакатные стены
С гитарой и картой лоскутной России.

И товарищ Гай, как Москва на карте,
Привинтив по нерву на каждый Отдел,
Звонил: Четыхе -"Не хнычь - поднажарьте!"
Сашке-"Полегче".
Кулагину-"Дел?!?"

Он, всегубернский, лилипутный Ленин,
В клокотаньи классов, рас, поколений,
Напрягая жилы, так что дергалась десна,
Не знал ни режима, ни сна.

И только когда эта гунная страна
На минуту утихнет от арбы и отары,
Он дернет струну висящей гитары-
И, как пчела, загудит струна.

Грифа о гвоздик дребезг и пбстук,
Вощаной жилы соленое-ззз,
И о ресницу прохладный воздух
Призрачной стрекозы.

Как эта мягкая сонь редка.
Сентиментален зазывный звук,
И зачарованный смотрит, как -
Кружится бронзовый жук...

...Двести фунтов золотого мяса
С голубой лисицей как описать -
Ее перси - облачный пейзаж,
Ее плечи - это с умма сойти,

Ее женственное благородство
В жесте, в поступи, подобной езде,
Маслянистость полуоборота
Луковицы в гнезде.

И глаза. Да нет, надо видеть
Плутоватую невинность их дум
В апельсиновой сердцевине,
Замороженной во льду,

Где влажные дольки золотца,
Растягиваясь и сводясь,
Играют, точно два солнца,
Которыми лучится вода.

А ноздри! Ведь в них затерян
Ребус философских атак:
Реальнее всех материй
Обаятельная пустота.

О, моя дорогая валькирия,
Опущенная на проспект!
Какая, какая лирика .
Достойна тебя воспеть,

Когда твои, Тата, изогнутые
Губы смеются и манят,
И на плечах твоих - окна,
Как в петербургском тумане...

А впрочем - и снова челюсть крута,
Кнопка - вваливаются татары,
И по женской фигуре гитары-
С крылатой струной-секретарь.

И в озере, висящем на сером гвозде,
У рупора трубки, в креслах крылатых,
Черный рыцарь в хромовых латах
Меховые брови воздел.

Гундосит Кулагин: "Это что же, ничего? да?
Сашка вчера задержал меня,
А сегодня всех приехавших с 17-го года
Приказал комендатуре разменять".

Лошадиных гнусавит: "Антошка Кулагин
Персонально пределяет меж своими
Муку и сахар и прочие благи
И в списках ордеров его имя".

Гай хладнокровно стиснул мундштук,
Так что дым из трубы раздуло,
Так что бережно звездящие мечту
Зрачки нацелились, как дула.

Но киргизы, приехавшие с дальней Алчи,
За-раз галдят с раздраженьем и мукой
И не могут понять, почему он молчит
И бородкой пера играет с мухой.

Кулагин явился в чьем-то манто
На сером шелку под котиком. Пауза.
Гай: "Тэк-с... Ну, что ж, брат Антон".
Выдвинул ящик, нащупал маузер.

Кулагин понял. Полиловели губы,
Но по глазам заметалась жизнь-
"Товарищ Гай - я буду служить.
Вот-те крест. А касательно шубы-с..."

Пуля имела модный чекан -
И мозг не вытек, а выпер комом.
Четыха срочно переброшен в Чека.
Лошадиных стал губпродкомом.

Гай говорил. В лицо не глядел он.
Железом звучал его лозунгов лязг:

"Каждое зернышко - пуля белым.
Каждая ниточка-им петля".
Он никогда не размазывал: точка;
Дважды-два; буки-аз=ба.
И Сашка в гипнозе бежал по кочкам,
И сейфом казалась ему каждая изба.
Всем. Всем. Всем.

Братва, не щади их,
Комбед информирует только держись!
Лошадиных заслушает. Так. Лошадиных
Примет решенье и проведет в жизь.

И взвыла деревня. Туго. Нужда ей:
Дыра на ноздре, да ноздря на дыре.
Сашка не знает, не рассуждает,
У Сашки в кляксах шипит декрет;

Сашка готовит чернильный вихрь.
Стало быть надо. Он не кисель -
После поймут! И взвизжали бабихи
По реквизированной полосе.

На-голос и в причитаньи шла продразверстка,
Истово крестился заплатанный ветряк,
Пророк громами отмахивал версты,
Серчая на продармейский отряд.

Но Сашка Лошадиных - парняга ретивый,
Сашка врубит советскую власть,
Сашка знает: работа без срыва
Залог победы, рабочий класс...

Черные зори коченели в поле.
На заборе каркала мор карга.
Голод стоял. Был звон от запоя
Ветра в степи. Был гол курган.

Перла вошь-в чесотке крапивника,
Задувало с ветру, родила трава -
У ней был крестик очерчен на спинке,
И мерла кайсачья и мужичья рвань.

Но съезды и комиссии надежду питали-
Докторес доктрина с шишками ученостей,
Нахмурив морщины, утверждали: "Питанье -
Способус лечения самый бонус эст".

Итак - питанье. Упрятать толпу за
Жиры и сахар и соль??
А Вошь, обжираясь, пузырила пузо,
Дрыща яйцами в ямки сел.

И когда по утрам из заглохших грядок
Багряное солнце лучи подъемлет:
Казалось, - кровавая Вошь из ада,
Карабкаясь ножками, лезет на землю.

И в районе бархан поднялась баш-буза,
И на пункты коммунных пашен
Повел в набег верблюжий базар
Зеленый полковник Мамашев.

И по селам слух задымился золой,
Будто у озера муравой и мылдой
С конницей'в 50 голов
Гуляет партизан Дылда.

А за ним молва голосистая:
Что в разлужьях у Волчьего Спуска
С прапорами и гимназистами
Появилась какая-то Маруська;

Что, возвратясь из кандального Севера,
Рыща тырбан от туза бы к тузу б,
Гастролирует с уголовною хеврой
Мокрятник-Золотой Зуб.

Атаманы в лощине, атаманы на речке
Путников за зебры: "Ты чей, паря, а?"
Брызгала разбойничками Степь, что кузнечиками,
Да поджидала лишь главаря.

Улялаев був такiй - выверчено вiкo"
Дiрка в пидбородце тай в ухi серга-
Зроду нэ бачено такого чоловiка,
Як той Улялаев Серга.

Джаныбек. II-1924.
Пенза-Самара-Уфа"
XI-ХII-1924.

ГЛАВА II

Лиловые тучи. Серое поле.
Умиротворенность и великолепие.
Пегие березки в золотой боли,
Задумчивая кляча с галкой на-репице.

Вода замирала. На дне из-под камня,
Колокольчиком ус завернув у рыльца,
Колыхая пузырь и зевая клешнями,
Зеленый рак мерцал и троился.

Гусиную стаю тянуло к морю.
Вода, как железо, делалась рыжей.
В белый туман проступали зори
От изморози в пупырижках.

И грибные дубы, полусонные, желтые,
Щелкая в пупики рябой картофель,
С треском раскалывали жирные жолуди
На чашечку с хвостиком и на кофе.

И розовые, пеженькие, черненькие хрючики,
Заливаясь петухами и немазанной осью,
Суетливо чавкали, крутя закорючкой,
Капая слюни и кидаясь в россыпь.

А меж двух берез наливался запад
У бугра багров, у листвы золотистей
И листья слетали, слоистые листья,
По красной кожице трупный крапат.

Поцелуй в землю, мертвенно звонкий,
И вот зарываются в осыпь и осунь:
И на их гусиных лапах, морща перепонки,
Тихо отходила - осень.

А к ночи ведьмы, подъяв на леса дыбы,
С мокрых деревьев скубили перья,
И сыпали хохот и льдистый перец
В венецианские окна усадьбы.

Буря качала волнами ветра,
Снежной пеной шипела,
Петушьем запевала, стругала ветви
И перебирала Шопена.

Но Шопен не давался. Холодный рояль
Щерил зубы и выл под вьюгу,
И Тата гасила зазвучий края,
Бледная от испуга.

Каприччио Листа и танцы Брамса
Капризные пальцы брали,
И бельма дыханий потели по глянцу
Черных зеркал рояля.

Но труп композитора с вьюгою, оба,
В тон нот вылезали,
В колонны свечей над воющим гробом,
В склеп огромного зала.

И когда казалось, что мир вымер,
И детонации ныли одни -
Сам убиенный Сугробов Владимир .
Являлся в такие дни.

Молча о плечи билась истерика,
Пальцы пушились тупей и нежней...
По ритуалу, выйдя из зеркала,
Он проплывал к жене.

И когда в его пальцах начала биться
В кипах летящих нот и книг,
Снизу по лестнице барский убийца
Дробил сапогами к ним.

Ось! И замок отскакивал, залаяв,
Путал портьерный шнур.
По-рысьи раскосый батырь Улялаев
На грудь забирал жену.

И, оставя мистический гул и холод,
Удобно качаясь в люльке рук,
Слушала сердца мужского стук,
Слышала лестницы старческий голос.

Сухие коробочки няниных комнат,
Такие, что спичка-и вспыхнут.
Обои в горошку. Диван огромный,
Турецкий такой да рыхлый.

Лоскутный коврик, шитый руками,
У баржи груженой кровати;
В божничке домашние тараканы,
Такие, что можно позвать их;

бутылка с вишней. Косящий запад.
Часы, говорящие: "Тата";
И в клетке яичные гусенята,
И нафталинный запах.

И Тате становилось так спокойно и просто,
И был бы уютен ее коробок,
Если б не эта харя в коросте,
Не то изрубленной, не то рябой.

Как это вышло? Когда... ну, вот это...
Как его? Ну, революция, да.
Так вот, когда объявили газеты-
Что дескать мм... деспотизм труда-

Володя поклялся, что он не допустит,
Вызвал уральцев и кайсачьи племена.
Потом мужики, говоря о капусте,
Осматривали комнаты и нуль на меня.

Потом ей сказали, что б она уезжала,
Что дескать барина "тово" да "тае".
И вдруг она прониклась такой к себе жалостью,
Бедненькая... Ну, за что это ей?

Она была уверена, что революция -
Это обида Неба на нее.
И Тата гадала буквами па блюдце,
В чем ее грех - и моли уась о нем.

А так как у ней собственный ангел в сердце
(Тата звала его запросто "Анжелик"),
Она и молила: "Анжелик, не сердься".
И вкусные слезы под ушком шипели.

В детстве ей служили три пары ног:
Мадам "Шип-Шип", Аксюша и "Курица".
(Она бывало в пакость возьмет и зажмурится,
Потому что ведь сразу станет темно.)

Но в Карлсбаде (он лечился от зоба)
Ее обручили. Было забавно.
Ей даже нравилось: она своенравная,
А он такой выдержанный - русская особа.

Правда, Ланские геральдика древняя:
Их предки норманны, но нужно понять-
У него на Урале завод и деревня,
В Ментоне вилла, в Москве особняк.

И началась жизнь-чюдная, прекрасная.
Предпишет из Парижа: "Сделать ремонт!"
А приедет: "Боже, здесь пахнет краской!.."
И тотчас укатит на какой-нибудь топЬ

А там знаменитый в ямочках круп
Облетит статуэтками все курорты юга,
И все уже знали: русская белуга
Плывет метать золотую икру.


А какие камни: один сандастр
По имени "Байрон" - черный, как крось.
И ледяной каллапс-"Первая любовь",
Спектральными туннелями звездастый.


А какой в Москве у нее салон,
Как едки и дипломатичны улыбки.
И все влюблены. Чуть вечер-"Алло!"-
Юрочка Гай или Котик Билибин.


Ах, Гай... Он любил о Тате погрезить.
Но как! Вслух и с латинской солью:
"Я Ваши ноздри сравнил бы с фасолью,
Если бы в ней хоть капля поэзии.

А впрочем... fа, sol (он трогает клавиш)-
Не это ли формула Ваших ноздрей?"
О, нет, согласитесь, что яд этих стрел
Никаким равнодушием не расплавишь.

И вовсе не по ее вине.
И если Сугробов надует губы,
Улыбнется, распускаясь, как жемчуг в вине:
"Вот таких-то, моя дудочка, и любят!"


Вообще-жила. Такая милая, лучшая,
Самая лучшая (нет, я беспристрастна).
И вдруг - такое. За что? Престранно.
Совершенно. Абсолютно. - Революция!


Осталась одной. Но ведь это же яма ж.
Ничего не умея, работай. А как?
Ну, вот и вышла пока что замуж
За самого дошлого казака.

И дедовский дом Сугробовых рухнул.
Улялаев забил колоннадную дверь,
Выбрал из флигеля 2 комнаты и кухню,
Вырезал землицы десятины с две.

Три раза проходили белые войска,

Три раза усадьба возвращалась бы Тате,
Но что за смысл судиться, искать?
Все равно большевики снова прикатят.

А если так - Улялаев за белых,
В драке за землю он их ненавидел-
Но все обошлось в самом лучшем виде,
И теперь мешали красные. И он не терпел их.

И верно: у него теперь барское хозяйство:
Голландки, симменталки, молочные козлицы,
А эти придут-заорут "да здравствует",
И сдавай на учет и жди реквизиций.

Но когда он услыхал, что генерал Субботин
Перевешал весь Ревком их губернии -
Успокоился враз, даже принял на работу
Какого-то очкастого, беглого наверно.

И вот теперь барствует - никаких забот нет,
Хитер да сметлив - всех позаклепал.
Девять ран, так на войне уж не работник,
Эта власть, та ли-он сам себе пан.

Но ныла в Улялаеве ссадина на сердце:
Купил он вот кусок молодой жены.
Она скучала в мезонине, в окна над сенцей
Глядя на плахты ядреных жниц...

И Улялаев сатанел: он у ней не первый,
Но только чуть дотронется - и пошла ловитв.
Законного мужа не голубила, стерва,
Плакала до хохота, говорила "вы".

Но понимал кавалерюга - не заматывал силищей.
Это, брат, панночка, кровей голубых,
И, нарывая голодом, мучается, ищет,
Как бы добыть любви.

Бережно осев на скамеечку, что под ноги,
Локти в колени, мизинцы в губу-
Думал: "Та разве ж тебя загублю,
Цацочка моя рбдпая".

И каждый вечер с ней, но один,
Просиживая в безысходной грусти,
Языком изнутри по зубам выводил,
Себя же стесняяся: "Тата", "Татуся".

Но в этот раз отсидев полчаса,
Обул плеча кожухом на ваксе,
По живую душу пошел он до "Васьки"
И долго в пашине плеши чесал.

И "Васька" парной теплынью вздыхал,
Оттеняя темноту фиолетовым глазом;.
И так было тихо, что даже доха
Шипела, когда в ней клещатик лазил"

Но вот Улялаев выкатил гербы -
И в этом Лжедмитриевом рыдване
Двух верблюжих идиотское рыданье
До плеч заплывало в сугробьи горбы.

Не выдержал. Выехал матерой Кирилыч
Искать ведьмовки или колдуна:
"Киземет, ось!-просю тебя: вылечь;
Донские дензнаки выкладу-на.

Щоб вона влазила на пидоконник,
Меня выглядаты-дай приворот".
А дома-то, на хуторе-то снаряжались кони
И на трубе сидела пара ворон.

Чемоданы, саквояжи в ярлыках Эзонцо,
Бесчисленных Виши, Кастаньол, Ментон,
Серый капор над черным манто,
А глаза как флаконы солнца.

Взбежал батрак, да обряжен как!
"Тата!"- "Гай, наконец-то".
"Ты меня заждалась, лебяженька,
Снежинка моя, невеста..."

Пара ворон, распахнув веера,
Седой чешуей взъерошась,
Сутуло махала, ныряя в буран,
Лапой звездя порошу.

Один, солидный, имевший нагул,
Присев на кибитку, взял ноту Кар-рузо.
Другой с удивлением выпятил пузо,
Комически раскорячась в снегу.

В сани зверея налезла доха,
Сунула за пазуху хохочущую шубку.
Меховыми хлопьями заносил шурхан,
Мороженым наслаивая дюны на порубке.

В пене поземки, в снеговой дым
Нервная звала и торопила дорога.
"Тепло тебе, Тата?" Дышло - дыдынь.
Коренной оглянулся - трогать?

Винный запах ноздрей ожег,
В голосе душные звуки.
Свернулась на нем в пуховой снежок,
Лебяжьи обвили руки.

О подбородок пальцами Брамс,
О щеку ресница нежится.
Нежно всасывается к губам,
Остановилось сежце...

Вороной строевик да савраска куцый,
Колики ног зазяблых,
А щеки-то, щеки-крепче яблок,
Так что нельзя улыбнуться.

Буран затих. Распашная езда,
Переговариваются копыта,
И Тате из ямы крытой кибиты
Видна лишь одна голубая звезда.

И, может, на самую эту звезду
Смотрел полудремой в кибитке Пушкин,
С таким же снежком на бобровой опушке
И так же сквозь дырочку ветер дул...

Вдруг -стали. На низовой.
Вопросительный посвист, полный вибраций,
И вот о снег полнозвучно бряцает
Красной мочи горячий звон.

И вно;вь остановятся. Через фут.
И друтая лошадь, слегка изгорбясь,
Выгнет хвост, но сделает - ффт.
Немного подумает и дернет корпус.

И сно/ва звезда. И на взгорьях круп
Черной луной взойдет из-за пуши,
И онова нырнет. И баюкает уши
Кры? Кру. Кры? Кру.

Так о чем она думала? Да. Оренбург.
Лошади всюду всегда одинаковы.
Здесь их слушали Пушкин, Аксаковы,
В этогм нытье снеговых бурь...

А над дохою в черном углу
Золотокрасный вспых папиросы
Выхватывал скулы, стеклянную россыпь
И черных глазниц лепную глубь.

Гай размышлял: "Я, как стержень, обвит
Проводами партии и пролетариата.
Я-организатор, я и лектор, я-оратор- .
Имею ли я право даже думать о любви?

И куда я везу ее? К военной черни
В будни, напряженные до невралгии,
Когда в утренний час не предвидишь вечерний,
Учел ли ты это? Нет. Не лги.

Да-это так. Но тут существенное "но".
Чго она? Гаремное животное, не более.
И в ее сознаньи жизненное поле
Лишь будуарная ночь.

Но если сознание - отблеск бытия,
То переплавить женщину в партийной плазме
Разве не заслуга? Не подвиг разве?
Кто же это сделает? Может быть и я".

Нет, не то. Это все казуистика.
Просто, дорогой, потянуло на ласку,
И сколько ты тут зубами ни ляскай,
Это любовь. Вот ее-то и выстегай.

"Стой!" - Демаркационная линия.
"Откуда? Куды?" Землянка. Загиб.
Лошадиными мордами, ссыпающими иней,
На звезду наступили казаки.

Гай подумал: "Тут я и умер".
На миг Но в ребре заработал винт.
И солнечным зайчиком перебликнул юмор,
Когда он швырнул документ: "Лови".

Сивый урядник, неграмотный ночью,
Высек зажигалку - и сунулся брунет:
"А-нэ-ан; ле-и-ли: Анализ Мочи".
(Иностранец должно быть.) "Сахару нет".

"А печать на месте?" - "Печать без сумлень..".
И тронул лошадей нсрастрелянный чекист,
И мча, от хохота рухнул на колени,
Рыдая в железные очки.

Воротился Улялаев на верблюжьей паре
Толечко-только белой зарей.
Распахнуты ворота. Не выбегает парень.
В конюшнях с яслей стрельнул хорек.

А в жениной светелке, где воздух напрыскан,
В коптящей лампе щипцы для волос-
На туалетном столике синяя записка:
"Прощайте-уехали. О-сь".

Прыгнул вниз. Перебросил чепрак.
Хвать с места. Конь с ног.
Сугробы шарахались. Снежный прах
Рвался ямской, степной, лесной.

В чугунный гуд шестилетний "Ворон",
Массивной кости густой жеребец.
Перси раздув о вспыльчивый норов
Без сети прожилок и жира без;

Зеленое мыло запенив на-земь,
Космато дымя чернобыльник волос,
Отливая по шкуре в сочном обмазе ,
Лиловый, синий, багровый лоск -

Жужжит в распахе, оскалясь белками,
Перетопом копыт отбивая зарю,
Он жужжит, спотыкаясь звездами о камень,
Селезенкой короткий чревя хрюк.

Мышцы ныряли. Вновь нарывали,
Вылепливаясь в барабанной мяздре.
И трепетала в полет, в порыванье
Летучая мышь ноздрей.

Весьегонск. ХI-1924

ГЛАВА III

Ехали казаки, ды ехали казаки;
Ды ехали казаhа?ки, чубы па губам.
Ехали казаки ды на башке па?пахи
Ды наб'шке папахи через Дон на Кубань.

Скулы не побриеты между-зубами угли
По коленям лея наворачивает - "Нно!" Эх.
Конские гриевы ды от крови? па?жухли
Ды плыло сало от обстре?ла в язвы и гной.

Добре, лошадйеха, что вышла? от набега
Опалило поры?хом смердючье полыме.
Только штб там злвтря ды наша жизь? ка?пейка,
Ды не дорубит шашыка - дохлопнет пулемет.

Кбни-вы-коняэги, винтовки меж ушами.
Сивою кукушко?й перкликались ПОДКОВУ.
По степу курганы, ды на курган ем?шаны
Ды на емшан "татарыки" да сивай ковыль.

Гайда-гайда-гайда-гайда - гай даларайда
Гайдаяра гайдадйда гай да лара (свист)
По степу курганы, ды на курган ем?шаны,
Ды на емшан "татарыкй" да сивай коо?выль.

Конница пбдцокивала прямо по дороге,
Разведка рассыпалася ще за две версты.
Волы та верблюды, мажарины та дроги,
Пшеничные подухи, тюки холстин.

Из клеток щипалися раскормленные гуси.
Бугайская мычь, поросячье хрю.
Лязгает бунчук податаманиха Маруся
В николаевской шинели с пузырями брюк.

Гармоники наяривали "Яблочко", "Маруху",
Бубенчики, глухарики, язык на дуге.
Ленты подплясывали от парного духа,
Пота, махорки, свиста - эгей...

А в самой середке, сплясанный стаей
Заерницких бандитщиков из лучшего дерьма,
Ездиет сам батько Улялаев
На черной машине дарма.

Улялаев був такiй: выверчено вiко,
Дiрка в пидбородце тай в ухi серга.
Зроду нэ бачено такого чоловiка,
Як той батько Улялаев Серга.

А за ним вороной - радужной масти:
Ночь, отливающая бронзой и рудой:
Дед - араб, отец - Орел, а сама матка
Из шестой книги дворянских родов.

А за ним на возу-личная музыка:
Скрипка, бубен, гармонь да рояль,
А за ними на тачанке попка "Кузька",
Первый по банде жидомор и враль.

А за ним - тонная. Косяки, табуны,
Кухня, палатки наряданныя. Щербатая
Дюймовочка, волчьи бунты,
Тачанки с пулеметами, зарядный ящик.

Ехали казаки та ехали бузуки,
Дэ своротыли - зосталося на льду
Копытска печатня, зеленая грязюка,
Навозна юшка та самогонный дух.

Деревни объезжали-в хутора заезжали,
В хуторах хозяева-милости просю,
Атаману с есаулом парят и жарят,
Казакам каши, борща, поросю.

У которой лошади шишка, подпежье,
Язва, лизуха, або так мокрец,
Хуторяны сменивали на сухих и свежих,
Купоросью пичкали, аж пока окреп.

Ехала банда по тому по березаю;
В бубен тарахтел передовой головорез.
А подле атамана, попригнувшись, как заяц,
Под галоп проходил подговор главарей.

Маруська тянула непременно на Царицын
(Там у ней любовник завалялся - ей бы с ним.)
Дылда был против: на город не зариться.
Князь Кутуз-Мамашев: обождать до весны.

Маруська тянула: "Да разве ж это жизнь?
Что мы тут такое? Воришки, тьфу!
А там - мы крестьянское движенье, анархизм,
Попадем в историю - это вам не фунт".

"Зуб" надвинул свой апашский берет- .
Он мечтал о городе, как о Джиоконде:
Слямзить - стырить - сдонжить - сбондить -
Слящить-стибрить-спурить-спереть1.

Дылда, гениальный молодой галчонок?
Никак не старше 19 лет,
Имевший на поясе турецкий пистолет,
На совести десяток удавлых ополченцах,

Дылда, бесшабашный, забубенный, горький,
В наклеенных усах, по Улялаеву "тэмнiй",
Зимой и летом носящий на темени
С хвостиком донышко арбузной корки,

Дылда был против: "Тута ворон-знакомый,
До чорта маманек, тачанок, кобыл.
Чуть понапрут - мы айда и дома,
Пойди разбери-на, хто у банде-то, был".

Князь Кутуз-Мамашев, хищный и мудрый,
Ус по-китайски лысый кусал.
Тайною мыслью ощурилась мурда
И потно под ним прокипел кайсак.

- Джирайда. Сугласен. Набег на город,
Там укрепиться, а пустепенно
В кантарах2 грузить по аулам порох,
Стягивая в банду киргизлар из степей.

А пусле. Ночью. Выползть-и чжур!
(Загнать гиньджял Улялаеву в сердце.

У руских перерэзить, как бараний гурт,
И податься под знамя Турции и Персии.
____________________
1 Все 8 слов означают - украсть (воровск.).
2 Кантара - мешок для шерсти.


Уй-баяй. Сам он будет хан,
Сорвав мурун-дук1 российского ига.
И шлапачок наездника наизнанку прыгал,
По брюхо проваливаясь в бархан.

А сам гайдамак развалывся та таяв;
Трясця ii матери - дiвка права:
Вождь анархыстив Серга Улялаев
Идэ на войну за народни права.

Вин нэ допустыть ныяких безобразьев,
Три дни на грабеж, а тамо - цыц. Ны гу-гу!
И уже расплывались Пугачев и Разин
Под улялаевщины гул...

Капая солнцем, закартавила труба,
Заливая уши расплавленной медью,
И долго было звонить и греметь ей,
Пока собиралася рада рубак.

Тут были гунны - верблюжники из Азии,
Крестьяны с онучами и козьей шкурой.
Суровые Дюма-отцовцы южных гимназий,
Керенские прапоры и волки Шкуро.

Пока труба - тарирора - грасировала тра-тара"
И разбухался облаком под лошадьми снег,
Вылез пейзанин с жестами оратора
С затертыми подтеками от лапок пенснэ.

_______________
1 Мурун-дук - деревянный гвоздь, который продевается
верблюду в ноздри и служит для управления.

"Братва! Мы сейчас выступаем в поход.
В поход, если хотите - крестовых рыцарей.
Мы должны устроить бойню пехот
Красной республики - Царицына.

Какая вам разница, где вам слечь?
Днем поздней или ранее.
Вы умрете! Но помните: вашу честь
Почтят в Учредительном собрании".

Улю-лю! Го-го! Долой! Подавысь!
Геть к чертям! На чурбан его!
По стрибожьим низинам языческий свист
Мизинца и безымянного.

Растопырив ковбаски своей пятерни,
Батько, да гавкнув: "Цыц" он.
"Сынки. Як я бачу, нема вжэ дурных, .
Щоб за смэртью пойты на Царицын.

Ни. Я гадаю -не худо було б
По карбованци в ту полосу иты,
Только хто боится може пули у лоб -
Хай сидэ пид юбкой. Голосуйтэ".

Папахи на пиках тысячами пугал
Замотались мохнатой горой.
И опять по отрядам во всю степугу
Выдробил банду барабанный горох.

И таборы двинулись.
На ветру выгоря,
В храпе задаваясь перед полком,
Под оуркой Дылды крылатый от вихря
Голубой в яблоках екал конь.

И вдруг лопнул. С визгом железо
Запело-и, ввинчиваясь в мороз,
Стеклянным звоном в рощицу врезалось,
Корчуя петушьи лапы берез.

Улялайцы сдрейфили. Отдали повод я.
Задние в шпоры - ау! Лататы.
Улялаев спокойно ухи поводит:
Смотрит-сакли аула та тын.

Смотрит: воинская кухня, телеги.
А на горизонте погромыхивает бой.
Вот звезданула буденновка. Егерь.
Ага: это красный обоз.

И вдруг рябью пулемет татакнул,
И под-гору всего в какой-нибудь версте,
Прямо на обоз в рассыпную атаку
Чьей-то конницей палит степь.

Белые с тыла зашли на займище.
Вот из револьвера рвется дымок;

Вот уже сабли хищно хлыщут.
Баста. Не воротятся домой.

Батько к своим совам приладил бинокль-
И карликами в круглый аквариум вплыли
Силуэты всадников, заостренный оклик,
Спирали ветра и пыли.

Обозная прислуга под обстреленный воздух
Порубила посторомки и пошла тупотиться,
Но туша битюжьего тяжеловоза
Не легкий аллюр кавалерийской птицы.

Медные монументы крупами качая,
Только распахивали землю зря,
И подкидываемые кашевары в отчаяньи
Дули бестолково берданный заряд.

Черные юнкера летели на голь,
Словно гарцуя в Петербурге на манеже,
И в школе отпущенной, влюбленно занеженной
Саблей настреливали синий огонь.

Но кое-кто вырвался. В роспыхе шинели
На миг мелькнуло золотое жерсе.
Тата. Татуся. А в сугробах келья,
Где на кровати распоротый корсет.

Там еще на столике лебяжья пуховка,
Глазастая сумочка из кожи змеи,
Там еще в зеркале - раскосенькие бровки,
Радужные зубы, губыньки мои.

Да еще в ноздрях его, как молоко крепкая,
Женской испарины неистовая даль;

Да еще на пальцах ускользающая лепка,
Упругая, как ветер, нежная, как вода.

При ней батрак. Он лупит коня ей
И что-то кричит, да видно охрип.
И вдруг свалился коню под махры-
А сзади в упор гусар нагоняет.

Долго ли с девкой? Берут наповал их.
Вот перелапил к себе... На седло...
К лесу пошел теперь заморенный валах...
Целует, шкетюга... Отгибает ей лоб...

Эх-ма!
Улялаев був: выверчено вiко,
Дiрка в пидбородце тай в ухi серга.
Зроду нэ бачено такого чоловiка,
Як той батько Улялаев Серга.

"Айда, нашша!!"... Вылетал батька -
Над желтым клыком рыжебривый рот.
Дулю ж вам, шайтани, нехай вашу мать-ка
Скрозь брюхо в рот и навыворот.

Жах! Врубился! С чортовых ног
Вздыбил над прапором гриву в дым,
Брызнул в горло лунный клинок
По самые никуды... Мм!..

Гривы, гривы. Ордынская банда
Лезла как попало в свой орущий базар,
Пока запрыгал горох барабана
В пыльный пех резервных казарм.

Черной блещью, в облаке марев
В дзазанге скакал канонадный парк-
Як выйшла над гаем сизая хмара.
Сизая хмара, багровый пар.

Аул Урда (Ханская Ставка).
III-1924

ГЛАВА IV

Буранск - город сытый. Хлебный вывоз
3000000 пудов в год,
Кожье, джебага1, пушнина, грива,
Мясной и молочный скот.

По жилам рек пивоваренный солод,
Выкунев, стал подюже расти!
Жирные залежи голубой соли
В 300 верст по окружности;

Кони табунами пасутся в дикости,
Зем по-над берегом - плюнешь - растет;
Сочные поймы некуда выкосить-
Их обжигает степной костер...

А рыбы-то, рыбы... Судак, жерих,
800000 севрюжки одной,
Черной икрою хлещется в берег
Яикушко - золотое дно.

Парус у этих. Багор у иных.
Дует моряна 2. И по моряне
На мытых расшивах плывут поморяне
Овчинниковых да Махориных.

___________________________________
1 Джебага - ордовая овечья шерсть.
2 Моряна - ветер с моря,

А утром раненько, в синий ковыль
Капают дегтем гужи на Саратов,
А их доглядает брюхатый старатель
Махориных да Овчинниковых.

Яицкие земли. Казачий почин.
Крепко жили станишные братцы-
Все кулугуры - старообрядцы,
Все шепелявые бородачи.

Триста лет как барщинный смерд,
Ролейный закупа, холуй, челядь
Утек на Яик воевать смерть,
Позабыв на Руси, как и жамкать челюсть;

Триста лет, как эти края
Окармливал кровью до дна, до Иргиза
Харалугом поскребанным башку кроя,
Выхлещиваясь в дыры от копья киргиза;

Триста лет своевольный цуг
Войсковых атаманов, старшин, хорунжих
Оберегал свою вольницу
От орды, Петербурга и всяческой Унжи.

Триста лет. А теперь-вольготня,
Что ни казак-50 десятин,
Что ни хутор-голов до сотни,
До тысячи и до десяти.

Вот в силу причин каковых
В соленом золоте на благолепьи
Боем стояла казацкая крепость
Махориных да Овчинниковых.

И когда казакам объявили, что нехристь
Мордует Расею на жидовский шкиль,
И когда на форпост кавалеры наехали,
Кое-как подобрав кишки;

И когда над павшими грызлись волки,
Карга садилась на трупный кизяк-
Из рога табачок с вязовою золкой
Понюхал истово уральский казак.

Натянул он верблюжьего пуха чапан,
Полушубок мерлуший, крытый китайкой.
Сак-сачий тулуп. Соленая нагайка,
От дурного глаза - сайгачий пант 1.

И пошел копытами в поход по пашне.
Бороды заиндевели. От самих пар.
Осели на берег. Насупротив мар 2
Занял Четыха, красный маташник.

У Четыхи шапка ~ соболья душа,
На плечах кафтан-ала бархата,
У того ли у Четыхи губы алые,
Губы алые, сапожки яловые.

Четыха - уральский казак-рыболовщик.
Он улавливал щук, кому шубы шьют,
Потрошил белуг-лаковые ножки,
Глушил осетра,
Что купецкого туза.
_____________________
1 Сайгачий пант - рога сайгака, дикого козла
2 М а р - холм.

Апосля того сказал:
Дуй, босота, на базар,
Сграбим лошадь карюю,
Накормим пролетарию.

А спымали Артемия Иваныча,
Комиссара правды пролетарскоей,
Цедили ему груди красносокие,
Пытали его точку поведения,
Все его составы поворачивали
В обчем и целом дивствительно.

А и вышел декрет Четыху казнить,
Смертию казнить - не помиловать.
Но Четыханька-от он догадлив был,
Он срезал свое ухо на лодочку,
Лоскуток живота пошел парусом,
А жилушки на канатики.

И пошел он заутра на шафот-на плаху,
Поклонился на четыре на стороны,
Взговорил постным голосом:
"Ой, вы гой есте, господа-товарищи,

Спросю я от вас об милости,
Об милости, о последнеей,
О последнеей что водицы испить,
Водицы испить ледяна ключа".

Поднесли разбойничку ковшик воды,
И плеснул Четыха об лодочку.
Где вода пошла - тута озеро,
А где лодочка - там корабль плыл.

А Четыха с кормы улыбается-
"Не журитеся, не забуду вас,
Дожидайте как снеги тронутся".
И воротился буденницей.

Так и стояли. Эти и те.
Перепопыхиваясь винтовкой,
Когда Улялаев рекогносцировку
Выпустил на буранскую степь.

Ему не везло под Царицыным. Битва
Белых с красными. Всех частей.
Пришлось драпануть и опять меж рытвин
Конной армией сплясать степь.

Покуда залег. Набивались ободья,
Лошади ковались, и вышныривал мозг.
Вернулась разведка, доносит: свободен
На Чаган-реке металлический мост.

К вечеру воротился гончий:
Фронт большевиков и казачьих орд, .
Но в городе так, ерунда - гарнизончик,
Каких-нибудь пара-другая рот.

Так прекрасно. План испытан.
Выждать ночь, кавалерию вплавь;
Обоз, обмотав обода и копыта,
Прошепчет рысь меж боевых лав.

И в мохнатой темноте тронулся лазутчик,
За ним в одиночку конь загонял,
Но тут в мост, отдаряясь тучей,
Вдребезги медь бризантного огня.

Хищным залетом отзыв засвистал.
Обозы попятились. Скупалась кавалерия,

Но вылелеял мост анархистский стан
И базаром осел на подгорный берег.

Костры в снегу зачадили подкурой;
Говор киргиза, хохла, казака,
Меж возов на веревке, горя как закат,
Сушились жаркие лисьи шкуры.

Сеном и соломой завален грунт,
Жеребята заливались в дискант тонко,
Мозолями бодался бычок-игрун
Средь груды зимней антоновки.

Кто-то плясал под дудочку-дуй его!
Пауком по дырочкам ногти от хны-

Как на зорь-зорь-зорь на зоре.
Как на?зорике - на зоре? На заре
Выходили в поле тии?хое
Жук-могильщик да с орлии?хою.

"Ты, орлиц-выдь-замуж за меня,
Ты, ор?лица, выди заму?ж за меня.
У меня ли у христьяа?нина
Будешь сыта да пи?танена".

Гоп-чук-чук-чук гопапа
Поп попыне поперек пупа попал.
А попиха осердии?лася
Да попенком разре?щи-ла-ся.

Вот стали они думать да гадать.
Поп с популей стали дума?ть да гадать,
Спозараныку да доо?ночй:
Кем ба быть тому по?пеночку.

Кем попеночку, да кем бы яму быть,
Порешили: комиссаром ему быть:
Не воюет, не бороо?нит чай
Айда-себе телефонничай!

Глухонемой верблюжий хныч
Растапливал басом буйвол.
Он был величественен - как дось
Воздух пел сазандаром, зурнами.
По небу хлопало и тащилось
Черное дырявое воронье знамя

Желтые, красные, зеленые, сизые
Чуйки, махновки, да так барахло'
Саркастические рожи рогатых киргизов
Свиные хари хохлов...

А из них там и тут подымав к верхам ствол
Черного висельника, где плакат:
"За комиссарство". "Смерть кулакам".
"За белогвардейщину". "За хамство".

И тут же у виселиц-чорт е што:
Граммофоны крутыми яйцами жирели
Лошадиный борщ и казацкий щтосс
А на лысине снега арена зрелищ;

Сановито дуясь пышится, кокочет
Золотосинечсрионный петух,
Пока подпущен на-лету
Рябоватый кочет.

Взял с карьера - прыгнул в бой.
Тот нырнул - он вперелет.
Пышноперое жабо,
Черный королек.

Нос к носу. Яйца щек.
Громких крыльев голоса.
Пиф! Перья. Пиф! еще1
Хвост ощипан, гол и сам.

Алый снег пушит-снежит,
Астма, брызги, звезды лап...
Пиф! перья - шпора - жиг1
Каюк, брат. Сдала.

'Этой славной битвой под костровый угар
Забрызгана брезентная палатка без пуха,
Где, тухлым грибком от мороза опухнув,
К кольцу привязанный трясся Гай.

Почему не убил его бандитский блат?
Как это оставили чекиста на свете-
Бдтько, должно быть, и сам не ответит.
Кто его знает? Монаршая блажь...

Да еще безалаберщина. Анархисты
Не очень обожали судить да рядить.
Хочешь - айда в боевые ряды,
Не хочешь - шашьи свисты.

Тут как придется - не обессудь,
Смотря в каких они настроеньях.
Короче: был или не был суд,
Но как бы там ни было, Гай - пленник.

К нему иногда прибегала Анютка,
Прислуживающая Тате,
И громко шипела: "Барин, а? Ну-тко",
И просовывала женское платье.

Но обок - обшитый кошмой балаганчик
В плакатах, приказах, колонках цифр
Под черным знаменем боевых команчей:
Череп и скрещенные берцы.

Там атаман. С любовью поздней
У слоя краснопегих овечьих шкур
Он сидел на барабанчике в детской позе -
Локти в колени, ладони в щеку.

А на овчинах, пахнувших мятой,
Видя какие-то дивные сны,
Глубоко спала усталая Тата
В синей полумаске от тени ресниц.

"Никого не впускать, кроме девушки Нелли,".
Наивно отдав часовому наказ -
Она зарылась под медведя николаевской шинели
У жужжащего казанка.

Милое такое, в паутинке симпатии,
Личико, где от подушки наспан узор.
Над ковром подрагивала кисть ее платья
В гаме азиатских орд...

Стремянным ухом к губам приложился,
Слушает нежный поддув ноздрей-
И от щекота хрящ неуклюже пружинился,
Губы сжигало, как на костре.

Высох язык. На губах роговица.
Ледок под коленками. Томящая печаль...
От сна у ней носик жирком лоснится,
И пахнет подмышками размокший чай.

И стал он какой-то густой и упористый.
Что там золото, слава, власть!
Вот оно счастье-и как оно просто:
Нежное дыханье, душистая влажность.

Вот оно счастье, захлеб этот, пыл, да,
Такое вот, что хочется тут же умереть...
На серой лошади вздыбился Дылда
Из-под бараньих морей.

3а ним на аркане мотались крестьяне.
Дылда докладывает: "Во. Спионаж.
Как пошли отстреливать - которые поранены,
А вбитых чичире - и все, гад, наши.

Тые вон - засыпалися тама в кукурузьи,
А этый цуцик винта в кусты".
Улялаев гыгыкал, держася за пузо-
"Хай им чорт, байстрюкам. Отпустыть..."

Дылда изумился. Но его нэ касается.
Притянул повод, раскусил узлы.
И мрачно отъехал хмару излить
А те-то - тютю... через ямы, как зайцы.

Серга, ради шутки пугнув "Го-е-е",
Ухмыляясь, вернулся назад в балаганчик.
Тата во сне оплывала, как раньше.
Какая она вкусная, как много ее.

Кровожадарь влюбленный, притухший охальник,
Громоздко на цыпочках у пухлой кошмы
Снова присел послушать дыханье,
Будто в ракушке море шумит...

Крылья ноздрей. (Пересох, задохнулся.)
Крылья ноздрей, как глотки, сосут
(Опять озноб) парную росу.
(Опять по вискам перепрыгнули пульсы.)

Тихонько-осторожненько пуговку на лифе-
Удивленно выкатилось спелое ядро.
И вдруг гривистой лапищи дрожь
Отшвырнула медведя на боченок с олифой.

Вот она: вся. Тут его начало-
Из могучей варухи1 напружились вязы2:

Шелковые солнца золотистых чулок,
На статных ножках бабочки подвязок.

Молочно-голубой воздух панталон,
Где переливается лунная сорочка,
Где тело лучится... И взныл удалой-
Тата, моя жаждочка, темная ночка...

Пальчики забегали по кучугурам плеч:
"Миленький, не надо, голубчик". Но в одури
Ржал, как "Ворон", ударом колен
Распахнув ее сытые сливочные бедра.

Разбойничьи торги Руси с Ордынью
Затонули в мутную жужжь - и вот,
Когда в пышной ямке масляный живот
Уже золотился, сочный, как дыня,
__________________
1 Варуха, или баруха-складка на затылке у быка.
2 Вязы - мышцы шеи.


Когда, воспаленный, уже у гнезда
Разлипал лепестки в вдохновенном нетерпенья
Вдруг-чорт, дернулся
Раз-раз и сдал
Невыносимой пеной.

Вскочил, зарычал, застонал от стыда,
В пляске запрыгал по лицу мускул.
И вспомнил, что это не в первый: Маруська,
Вторая, которая там... Да-да-да...

И понял Серга, что голод и тиф,
Расстрелы, задувы контужьего грома,
Этот солдатщины нищий актив,
Никому не пройдет, как промах.

Сволочной бог! Он знал наперед.
Он таки-выдумал им отомщенье
Даже тому, кого штык поберег,
Вошь пощадила, простил священник;

Даже того, кого штык пощадил, да...
Выбежал на улицу: "Бiсова мать!
Хлопцы, по коням!!. В погоню. Дылда,
Тых четырех обратно споймать".

Рванулся назад. В зубах звон.
С треском домры лопались нервы.
Это в щиты его черепа - вой
Лаял нерожденный первенец.

Тата бежала, куда не зная,
Платье раздул тошный страх,
Но сзади с коротким топом и лаем
Догонял верхом при двух сеттерах.

Наскочил. Сдержал вороного жеребца,
Вытянул нагайку о раскормленные плечи
И так гонял, исступленно хлеща,
Пока не упала в рассечьях, в рубцах.

А разбойник скакал, скакал, скакал,
Зажмурясь и хлеща волчьи сугробы.
Тата! С какою желчью и злобой
Любил свою панночку - господи, как!

Ворон уже опустился и каркал,
Хромая с подскока-думал, что труп.
Серга налетел, собрал ее на руки,
С отчаяньем глядя на пузырьки из губ.

Копченый в ветрищах, по-волчьи седой,
Жал ее к сердцу и крепко плакал.
Конь, заплывая, уздой позвякивал
И жалконько порипывало мокрое седло.

Льдом и железом пах ветер,
Опушая веки голубой пыльцой.
Тата очнулась - и взгляд ее встретил
Резное из дерева, скорбное лицо.

И счастливым вздохом улыбнувшись в муке,
Щечкой прижалась к щетине рыжбй.
С обожаньем обняли рассеченные руки
И в первый раз назвала "Сережок".

Уральск.
III-1924.

ГЛАВА V

Вдруг загудели сонные шпалы,
Дзызыкнул по рельсам гул хоровой,
Поршнями и шатунами вышипая шпарит
Стрельчато буксуя сиплый паровоз.

В воздухе, просвистанном воплем истерик,
Над колоколами чугунных котлов,
Над красными теплухами и бочками цистерн
Нервно варился картавый клокот.

-"Аллюр". Верхами узду через ров кинь,
А там по ростоши, где снег хоть и смерз,
На скаку разлетелись чернодубки, махновки,
Заячьи наушники с разнузданной тесьмой.

Шибающая в кос улялаевская ругань
Жирнее копченого буженя,
Прыгала в печенки, селезенки и по кругу,
В бога, божиху и боженят.

Первые спешась - в зубы нагайку,
Сдунув усищ лебединое перо,
Вывинтили на разъезде гайки
И грохнули рельсы поперек.

Паровоз поперхнулся. Бандитский хаос
Осторожно в заезд протянулся в лаз.
Промышленник выскочил на вестингауз,
Крича, что он за советскую власть.

Машинист с молочными глазами от испуга
Не знал-сказать "товарищи" или "господа",
Но все же объяснил, что в цистернах уголь,
А нефть в вагонах, только путался в пудах.

Студент-путеец поймал себя на том,
Что забыл свое имя, но вспомнил: "Б. Боев".
А с ним и этажерки, чеховский том,
Муху, раздавленную на обоях,

Абажур над лампой, сшитый женой
Из желтого шелка, чтоб было красиво-
А тут-степуга, ветра, "они"- божембй,
Какая неуютная наша Россия.

Но смазчик крикнул: "Эй вы там, а ну-кася!
Скоро расстрел-то? А то до утра
Надо б еще перестукать буксы
Да подвинтить кой-где буфера".

Смазчик! Здорово! Сердце пружит -
Всем стало весело, вкусно и тесно.
Есть ребята, с которыми жить
И погибать бывает чудесно...

Но Улялаев, обжимая ребра
Вороной лошади, щурил за Чаган1;
Потом заховал в кобуру наган,
Махнул хвостом и тронулся: "Добре".
___________
1 Чаган - приток Урала.


К вечеру с белым флагом смазчик,
Наш Б. Боев и спекулянт
Шли через мост на казачьи поля
И хором молились: "Господи, аще.."

Хотя каждой Думе отпущен талант спать,
Но тут неудобно: исключительные дни-
Дело в следующем: для них
Прибыл неожиданно угольный транспорт,

Но так же неожиданно появилась банда,
Которая заняла чаганский мост-
Она пропустила бы, если бы дан бы
Куш эдак золотых в сто.

Что ж? Делать нечего - карманы, таращась,
Заплакали царенками в кожаный мешок,
И опять с белой тряпочкой, ожидая шок,
Поджимая коленки, ступало "Аще".

Улялаев сунул мешок за пояс,
На тендере в уголь загруз кочегар-
И четкой чечеткой через Чаган,
Вкрадчиво накачивая, закачал поезд.

Шарики, пузырики, бульбочки паров,
Маховики и кривошипы
Покрыли путь, и в сифонном шипе
Состав влетел на перрон.

Еще кикались о воздух голубые яйца,
Еще тормоз и колеса тянули "51",
Но теплухи в бабах распахнулись - И...
Черные от сажи айда улялайцы.

Дым пальнул музыкальным гамом,
Пулеметы поливали. Конница в облет.
Тройки, воздух пеня ногами,
Жжеными копытами шипели об лед.

Дюймовка разразилась - и над городом гром-бух!
Сабли турецкой луны ясней,
Срубленные пальцы ощупывали снег,
Головы прыгали, дымясь, как бомбы.

Лужами мерзла лиловая кровь,
Оползая на снегу географической картой.
Весело скакал и звенел погром.
К вечеру стихло. Второе марта.

У здания театра афиша: борцы,
Водевиль "Вот так муж" с участием Ауэр,
А над ним на казацкой пике траур -
Череп и скрещенные берцы.

Там штаб. Двери ударятся.
Выклик: Ермак, Байгузин, Коньков,
И, паром дымясь, всю ночь ординарцы
Пускали своих мохнатых коньков.

И вот из тьмы гундосый квак,
Желтый фонарь, голубая шина-
И плавно подкатывается машина
С маркой на кузове: "Бенц-Москва".

И штарчешки шаря галошей крыло,
Шам Махорин в шобачьей шубе
Подбирает шкелет, и бандит трегубый
Из кузова прыгает чубом на лоб.

За ним багровеющий "Мерседес"
С цилиндром кареты, лоснящимся нагло,
И лихой казачина с шашкой наголо
Купэ раскрывает: "Пожалуйте-здесь".

Дальше пошла вереница саней
И всюду под саблей быстроглазой и голой
Шинель николаевская, красный околыш,
Тонкая поддевка, песцовый снег.

И пока партер расцветал в нарядах,
Где щурился князь, моргал иерей -
Часовые грозили в удвоенных нарядах
Пулеметами с галлерей.

Занавес вздул свои облака.
И в путанице декораций и падуг,
Где громкой краской капал плакат;
"Собственность - кража". "Анархия - порядок",

Из-за черного бархата, где череп и кости,
Из папахного гнездовья бандитских вождей
В шашке, винтовке, нагане и кольте
Вышел теоретик анархизма Штейн.

Щегольская романовка, на ногах бурки,
Каких, однако, не носят на востоке,
Торжественное "Я" отвращенных буркул
И от лапок пенснэ отеки.

"Граждане! Россия страна хлебороба.
Из них теперь 70% таких,
У которых при лошадности своя корова,
Своя десятинка, свои катки.

Значит в России средний крестьянин
Есть статистически "средний человек".
Какой же нам смысл в двуглавой главе?
Куда ж нас буржуй и партиец тянут?

В довоенное время 70 дворянств,
Считая Прибалтику, Крым и Польшу,
Обладали землею вчетверо большей,
Чем 100000000 крестьян. Это раз.

Что ж они делали? Дабы не хлопотать,
Сдавали кому придется под ренту.
Приблизительно 72%
Этой земли захватил капитал.

А у буржуя табак не окурок-
Выписав разные "Люкс" или "Дукс",
Он по натянутой батрацкой шкуре
Отбарабанивал прибавочный продукт.

Далее, в силу поддержки властья
Аграрных культур, мельораций и прочего
Он разорял уже мелких крестьян
И также делал из них рабочих.

Но этого мало: русская рожь
Начинает искать заграничные рынки,
А там, как известно, народец прыткий
И над биржей так и зудит мошкарой.

Ну, тут конкуренция, ажиотаж,
Гусиный шаг на военный затылок
И пожалуйте бриться: Афонька наш
Удобряет землю в братских могилах.

Однако русский мужик-середняк,
Который живет натуральным хозяйством,
Ему ни кулак, ни бедняк не родня,
Он землю свою ни за что не отдаст вам.

Что ему рынок? Свое молоко,
Значит, и масло, и сыр, и сметана,
Своя балалайка да белая Таня,
Своя сошенка да белый конь.

Сам себе пан. На мозолях барствуй,
Знай себе распахивай какой-нибудь разлог!
Но вот тут-то и загвоздка: во-первых - налог.
Во-вторых - солдатчина. Как же-с: государство.

Но что ж это за штука государство? Пузырь,
Распухший из патриархального быта,
И, пользуясь тем, что свобода забыта,
Его раздувают попы да тузы.

Но если государство - господский туман,
Так надо же избавиться от этой петли:
Вспомним хоть Гегеля: "Выводы ума
Не зависят от того, хочу ли я, нет ли".

С другой стороны коммунисты. Ну-да,
Братство, равенство. Что возразишь им?
Но мы задыхаемся, мы еле дышим-
То же дворянство, тот же удав.

Практика жизни и теория у них,
Как хлебный козел и созвездный овен.
Фурье, Кампанелла, Маркс или Оуэн-
Блестящие фантасты, но не больше, ни-ни,

Нет. Коллектив - это дутая бронь,
Под которой прячутся авантюрист и лодырь,
Трудящимся же массам это только одурь,
Как и религия, как серебро.

Мы, анархисты, подняли стяг,
Стяг беспощадной борьбы с держимордой
За личность, за святость ее, ее гордость,
Во имя и хищников и растяп!

Мы не позволим солдафонским коленям,
Зажав нашу душу, ее кудри остричь-
Все равно из Третьего ль они Отделения
Или из Особого Отдела 3.

Итак, резюмирую: я призываю
Каждого выбрать - свобода иль закон.
Надеюсь, что я среди казаков.
Граждане-слово за вами!"

Серга, то вполне музыкально зевая,
А то в рассуждении ногти грызя,
Рванулся, услыша - "слово за вами":
"Слово товарышшу Дылду. (Ты сядь)".

И вот вышел Дылда. Голый, как язык.
Если даже мама родила его в сорочке,
То и эту сорочку он скинул. Короче-
На нем были только одни... усы.

Но он не дрейфил. Наоборот.
Стоял себе и дул в пупырышки по коже,
Пока от хиха и хоха корежился
Этот непривычный к ощущениям народ,

"Гражданы! Ваша нация дюже резва.
Но плакать про это вы вполне достойны.
Вот видите, как ходють богоносные воины,
Каждодневно умирающие через вас.

Теперьча, значит, наш анархицкий сход,
Который есть за вас в боях закаленный,
Вынес: просить от вас миллиона,
А то очень масса пойдет в расход".

Партер покрыт. Кабарэтный смех
Зацепился за глотку и полез обратно.
Как? Миллион? Да в своем ли он уме?
Сколько же это на брата?

Гай не слушал. Он вышел на воздух,
Но сзади пала чья-то тень.
"Итак, ваше мненье: не парни, а гвозди?"
Гай обернулся: "Это вы. Штейн?"

"Я. Пойдемте, так сказать, в таверну,
Пропустим рюмаху, а потом и закусон".
И Штейн зашагал геометрически верно,
Как человек планирующий пищу и сон.

И циркуль этих размеренных бурок,
А с другой стороны - его лоскутная речь
Под черепом Гая в какой-то норе
Классифицировались из сумбура.

Пивная лужа лошадиной мочи,
Зеленая вывеска-омар во фраке:
Трактир "Растабаровка" - "Мальчик! Очисть.
Пиво, моченый горох и раки",

Острой бородки гофрированный каракуль,
Смех через ноздри при сжатых губах:
"Мальчик. Скоро там? Я просил раки.
(Не люблю России-тупа)".

У Гая была ищейская снасть -
Он следил за его разговорной манерой:
"Ого, очевидно, скоро весна,
Если даже распускаются почки в мадере".

Отбросил меню, повернулся и стал
Разглядывать стенные размалевы для потехи.
"Западная живопись изрядно пуста,
Но: обожаю ее, как техник.

Сравните японца: арбуз как арбуз,
Петушьи гребни и пузырьки морозца,
Но рядом гейша - такусенький бкгст,
И вся лилипутного роста.

Варвары-ну, и метод такой.
Иное дело Сезанн, барбизонцы:
Они - композиция, план, протокол,
У них на каркасе солнце.

А тут полюбуйтесь: ведь здесь наши судьбы -
Лимон, банан и... зеленый лук.
Эх, взять бы этот лук, тетиву натянуть бы-
Да в Русь! Чу-чу! Свинопасом на луг!

А с поэзией лучше? У Эдгара По,
Который, я подчеркиваю, Пушкину был сверстник,
Стихи наплывают по каплям в перстни
И россыпь акростихов гнездится между пор.

Возьмите Вийона: баллады своих Оргий
Он строил транспортиром-не на глаз, а на градус.
Возьмите Маллармэ, с его манерой радуг,
Где "счастье" в то же время расцвечено и в "горе".

А мы. Что у нас? Беспризорный Есенин,
Где "вяз присел пред костром зари"?
Да ведь это же Япония, как я говорил:
Огромный закат да под лиственной сенью?..

Вы скажете: случайность. Но нет-я берусь
Доказать, что Пегас без хлыста обнаглел.
Например: "Сторожит голубую Русь
Старый клен на одной ноге".

А где же другая? Утолите мои нервы.
Иль от этой ловкости надевать мне панцырь?
Вы себе представили всю грациозность дерева,
Которое балетно стоит на пуанте?"

"Видите ли. Штейн, я не так закален.
Но вы-то как сказали бы-любопытно право-
"Я бы сказал- "одноногий клен"
И разом вогнал бы образ в оправу".

"Ка-кой придира! - а скажите-ка вы
Ну, "медведь ковыляет" это грамотно?"-"Что же!
Ковылять глагол от слова ковыль,
Значит белый медведь ковылять не может" .

Гай его пальцы на пальцы вздел:
"Бросимте все эти стихи-
Слушайте, Штейн, что вы делаете здесь?
Никогда не поверю, что вы анархист.

Эта точная поступь, этот точный словарь,
Любовь компановки, неприязнь к стихии,
Самая манера расцвечивать слова-
Да разве в шпане такие?

Наконец, этот шахматный ход на трибуне.
Критика урывками из Маркса. А дальше?
Где постулат? Его нет и не будет.
Вместо него истерика с фальшью.

В пулеметном порядке начали браться
Говард и Штирнер и тут же Прудон.
Жалко, Толстого забыли. Притом
Из Руссо передержка. (Вы помните - братство?)

Наконец, ваши цифры. Пф. Хо-хо!
Семьдесят, семьдесят паки и паки.
В Талмуде есть пословица: "Семь это враки".
Но это не безграмотность. Повторяю: ход.

Кто ж вы? По размаху - вы не трудовик,
Для него вы, кроме того, слишком рафинированы.
Что же до эс-эра, то и тут, увы,
Вы не любите России - значит вырваны.

И все же в вас напичкано того и того,
Вы эс-эр в меньшевизме и меньшевик в эсэрстве;
Типичный петербуржец, чопорно-дерзкий,
С гипертрофированной головой.

Мне так и чудится: английский кэпи,
Ваш прорезиненный макинтош
И в серых губах папироса-"Скепсис",
Приподнятая бровь и дежурное "Не то".

И вы-вы сильны. Нет, больше-могучи
9той вечной усмешкой бритого сатира
Над всем, кто увлекает, зовет и учит
Святой банальности о счастии мира".

Штейн поднял палец: "Спокойно, сэр.
Кружечку пива. (Не мочите мизинца.)
Итак, дорогой Пинкертон, мой принцип
Не отпираться: да, я эс-эр.

Понятно, не такой, как Сазонов или Ропшин,
Я более расчетлив, если хотите - низмен,
Но все же я эс-эр, так, говоря в общем,
Конечно, с оговорками и ревизионизмом.

Но, отдавая должное вашей хирургии,
Точной до секунды, как хронометр Бурэ,
Все же замечу-это другие,
А я - до последней кровинки борец.

Ведь большевики захватчики власти,
И нужно мутить и мутить народ,
Пока наши люди кого следует наластят
И на Западе вопрос хорошенько нарвет.

А там оккупация. Серый террор.
Какая-нибудь Дума, как венец революций,
Но до этого времени народная прорвь
Ни в коем случае не должна затянуться.

Рабочий сагитирован. Интеллигент - пустяк-
Нужно помнить, что такое Россия.
Мы ориентируемся на крестьян
И будем будировать и трясти их.

Теперь по вопросу дня: как?
Партия наша переживает кризис.
Мелкого хозяйчика и средняка
Приманишь только на анархизм.

Зато это средство - вернее смерти,
Что ни час - то новый аршин.
Вот вам проект политической коммерции,
Которая в будущем даст барыши.

Да, виноват. Я горланю, как гусь,
А вы, небось, сидите да на ус мотаете.
Кто вы? И если узнать я могу-с,
Я распускаюсь в ухо. Катайте".

В памяти чекиста вздулся архив,
Но Гай не тронул его сонной идиллии.
"До сих пор я, видите ли, был анархист,
Но вы меня, кажется, разубедили".

Уральск. IV - 1924.
Тверь. Х - 1924.


далее: ГЛАВА VI >>

Илья Сельвинский. Улялаевщина
   ГЛАВА VI
   ГЛАВА VII
   ГЛАВА VIII
   ГЛАВА XI


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация